Chapter Text
Из личного дела сотрудника DPD-072/413, Г. Рида.
Заключение службы психологического надзора.
В ходе наблюдения у сотрудника были зафиксированы признаки психоэмоциональной нестабильности. Несмотря на общий положительный динамический процесс и признаки улучшения, произошел эпизод обострения, сопровождавшийся приступом.
Диагноз:
— посттравматическое стрессовое расстройство средней тяжести, диссоциативные эпизоды;
— синдром вины выжившего;
— незначительные нарушения эмоциональной регуляции с элементами нестабильности.
Рекомендации:
— отстранение от службы с ограничением доступа к огнестрельному оружию;
— перевод в условия пониженной социальной нагрузки (категория «изоляция»);
— постепенное снижение дозы флуоксетина и тразодона с контролем состояния пациента.
Прогноз:
Состояние условно стабильно при соблюдении терапевтического режима.
Подпись: д-р Марта Рейни, клиника округа Уэйн.
***
Раздевалка департамента дышала сыростью и забвением. Тяжёлый воздух был насквозь пропитан запахами въевшейся плесени, застарелого пота и дешёвого моющего средства. Проникая из коридора сквозь приоткрытую дверь, косая полоса света резала тень и ложилась на вытянутые, скрещённые ноги в старых берцах. Покрытые засохшей грязью, с ободранными носами и лопнувшим швом на правом ботинке, они отслужили своё ровно настолько же, насколько и их владелец.
Всё остальное тонуло в полумраке, поглотившем ряды шкафчиков, напоминающих надгробия с выцветшими именами тех, кто сюда уже не вернётся. Ни в эту раздевалку, ни в эту жизнь.
На самом краю деревянной скамейки сидел он — Гэвин Рид. Прислонившись затылком к холодному металлу, он сверлил пожелтевший потолок стеклянным, абсолютно невидящим взглядом. Он знал эту железную дверцу на ощупь, помня каждую царапину и вмятину, потому что пятнадцать лет подряд распахивал её, хватая форму, тяжёлый бронежилет и табельный пистолет — не глядя, даже не задумываясь.
Пятнадцать лет.
Он скормил этой проклятой системе все свои лучшие годы. Случались смены, которые он закрывал с искренним ощущением, что поступил правильно. Но бывали и такие, после которых хотелось молча шагнуть в окно, не оставив даже прощальной записки. Всё, что у него было, он оставил в этих стенах: здоровье, нормальный сон, личную жизнь, иллюзии. Отдал без остатка, как идиот, добровольно взобравшийся на алтарь и легший под нож в слепой уверенности, что эту жертву непременно оценят, что она хоть чего-нибудь да стоит.
Вот только вместо блестящего ритуального клинка ему достался старый ржавый тесак, выпотрошивший из него всё живое. Даже дерьма не оставил.
Пальцы на колене сжимались и разжимались, пока ногти свободной руки с усилием царапали костяшки под монотонный ритм воды, капающей из прохудившейся трубы где-то в душевой. Истерзанную кожу жгло и щипало, на поверхности тёмным бисером проступила кровь. Эти раны давно перестали заживать — Гэвин попросту не давал им шанса, раздирая снова и снова. Физическая боль служила единственным, что ещё хоть как-то заземляло.
Рид вспомнил, как мать пришла в ярость, когда сразу после выпускного он сообщил, что подал документы в полицейскую академию — «как дядя». Она слёзно умоляла его остаться в их небольшом пригороде, поступить в колледж Лансинга и выучиться на механика. Отец тогда не проронил ни слова, лишь молча вытер перепачканные моторным маслом руки и вернулся в гараж. Родители всегда желали ему другой судьбы — спокойной и предсказуемой. Жизни, в которой были бы только воскресные мессы, автомастерская и христианская радиостанция WLCMWLCM с бесконечными проповедями Адриана Роджерса и Джойс Мейер, льющимися из старого приёмника на полке.
Если бы он тогда их послушал, всё могло сложиться иначе. Сейчас, наверное, ковырялся бы в старых «мустангах» в своей глуши, крепко спал по ночам, а не подрывался в холодном поту. Жил бы, как все нормальные люди. Может, давно бы уже остепенился — завёл подружку или даже обзавёлся семьёй, устав сопротивляться давлению. Он рано понял, что женщины его совершенно не привлекают, но отдавал себе отчёт: в конце концов придётся прогнуться под чужие ожидания. О детройтской заварушке он узнал бы только из выпусков новостей — и равнодушно переключил канал, ведь его бы это никак не касалось.
Но горячая кровь требовала свободы и независимости. Гэвин наотрез отказывался идти по чужим, пусть и проверенным стопам, желая проложить собственный путь и сбежать по нему как можно дальше от дома. Так он и оказался здесь, в этом вонючем городе, где асфальт всегда влажный и чёрный, а небо — грязное, будто закопчённое изнутри. В академии, стоит признать, было неплохо. В департаменте на первых порах — тоже.
А потом это место его сожрало. Перемололо, как мясорубка, в которую он когда-то с охотой прыгнул, и пожёванным выплюнуло обратно. Теперь он остался абсолютно один. Наедине с диагнозами, которые не помещались в служебную папку, с тремором в руках и мешком таблеток, способных приглушить шум в голове, но не всепоглощающее отчаяние.
Когда-то он ещё верил, что справедливость — это не просто громкое слово, а гвоздь, которым прибивают зло к полу. Искренне считал себя нужным: маленьким, но честным винтиком в огромной системе, не позволяющей этому городу окончательно утонуть в дерьме. А теперь он не чувствовал себя ни героем, ни выжившим, ни даже полицейским. Просто тем, кто остался — по ошибке, по какой-то ебучей случайности.
Гэвин провёл языком по нёбу, горькому от эсзопиклона. Полоса света из коридора дрогнула: кто-то прошёл мимо, не сбавляя шага и даже не бросив взгляда в сторону тёмной раздевалки.
Свой последний день на службе он представлял иначе. В памяти всплыли проводы на заслуженную пенсию Дженкинса — старого копа с больной спиной, притащившего в комнату отдыха торт в форме полицейского жетона. Не отыскав на кухне ножа, Андерсон отправил кого-то из стажёров на поиски. Парнишка вернулся с настоящим кукри — крутым тесаком с затёртой деревянной рукоятью, точь-в-точь как у Ли Кристмаса из «Неудержимых».
Лишь позже выяснилось, что идиот стащил его прямиком из архива улик: это самое лезвие пару раз провернули между рёбер какого-то латиноса во время разборок уличных банд. Когда узнали — блевали всем отделом.
Гэвин всегда думал, что его тоже будут провожать — пусть без оркестра и фанфар, но хотя бы с уважением. Какой бы сволочью он ни был, пахал на совесть, отдавая работе всего себя, а потому заслужил пару добрых слов под конец. Даже если это будет откровенной лестью — всё равно приятно.
Браун однажды пообещал: когда Рида наконец выпнут из департамента, он зачитает торжественный «некролог», собрав самые идиотские эпизоды за всю его карьеру. Вспомнит, как во время слежки Гэвин застрял коленом в вентиляционной шахте и два часа отборно матерился, пока сами подозреваемые не услышали этот грохот и не выкрутили решётку. Как однажды, заработавшись, он внёс фигуранта дела в базу под собственным именем, из-за чего целую неделю числился в розыске Интерпола с пометкой «особо опасен». И как, перебрав на корпоративе, перепутал рацию с микрофоном и горланил «Highway to Hell» на всех полицейских частотах, включая центральную, которую лично прослушивал шеф полиции.
Раздевалка, в которой Гэвин теперь сидел совершенно один, казалась заброшенной, но так было не всегда. До того проклятого ноября всё здесь буквально кипело жизнью: от стен отражался раскатистый хохот, над головами летали скомканные вонючие носки, а кто-нибудь непременно выкатывался босиком из душевой под дружное улюлюканье и звонкие шлепки мокрых полотенец по спине. Мужики травили одни и те же байки, матерились на неудачно выпавшую ночную смену или на малолетних вандалов с баллончиками, увлёкшихся очередной модной субкультурой и разрисовывающих подворотни квадратными символами. Тогда ещё никто не догадывался, что это — тайные метки сраных девиантов.
Рид отлично помнил, как позже именно здесь они хмуро затягивали на себе ремни тяжёлых бронежилетов перед рейдами по зачистке. Охота на андроидов превратилась в обязательную повинность для копов всех мастей, ведь после подавленного восстания эта пластиковая чума захлестнула весь город. Те, кого не добили на площади, забились по тёмным углам, как тараканы. Привычные шутки быстро сошли на нет, уступив место тревоге, поселившейся в глазах сослуживцев.
Врезались в память и другие минуты — когда кто-то возвращался с выезда один, потеряв напарника, и раздевалка наполнялась звенящей тишиной. Атмосфера становилась настолько тяжёлой, что казалось, будто ты вдыхаешь чужое горе. В такие моменты парни просто прятали взгляды в пол: никто не знал, что сказать, но все молча оставались рядом.
Кровавый ноябрь сожрал всех, а кого не успел — догнал и добил. Одних растерзал буквально, других — отравил тенью, осевшей во взгляде. Оставаясь всё тем же упрямым ублюдком, Гэвин до последнего держался зубами за службу, форму и наивную надежду на то, что вот-вот всё наладится.
Революция началась не внезапно, нет. Она подступала волнами, поначалу неразличимыми, как лёгкая рябь на воде. Он тогда ещё думал, что пронесёт, что правительство удержит ситуацию под контролем. Но первая же волна смыла Тони Декарта, и с того самого дня он понял: этот процесс уже не остановить.
Энтони — спокойный, немногословный мужик с грустными глазами, но при этом рубаха-парень — отправился по вызову в дом семьи Филлипс на Парк-авеню просто потому, что оказался ближе всех. Слетевший с катушек домашний андроид, удерживая в заложниках ребёнка, всадил ему пулю прямо в грудь. Итог: смертельное ранение, пробитый правый желудочек, массивное внутреннее кровотечение.
Спустя двадцать минут из тех же апартаментов вынесли Майлза Уилсона. На носилках, под капельницей, с бинтами, насквозь пропитанными кровью. Отчаянно цеплявшийся за жизнь до последнего, он скончался ровно в тот момент, когда каталку загрузили в скорую.
И всё, что осталось в памяти Гэвина, примчавшегося к месту под завывание сирен, — это ботинки, торчащие из-под простыни, скрывшей уже остывающее тело. А ещё — слова Аллена, брошенные позже в баре. Уставившись куда-то на дно рокса с виски, капитан вполголоса процедил, что парня можно было спасти, если бы прибывший андроид-переговорщик, впервые нарисовавшийся на задании, вовремя наложил турникет.
Потом всё завертелось ещё быстрее. Девианты не щадили никого. Добродушный Миллер — тот, у которого на столе всегда стояла фотография жены, а с экрана телефона улыбался сын в смешной шапке. Миллер, вечно таскавший в нагрудном кармане мятные леденцы для нервничающих перед выездом сослуживцев, погиб в Кэпитол-Парке.
Они с Герхардом, угрюмым немцем с резким акцентом, сдались без сопротивления. Выполнив требования, патрульные сложили руки за головой и опустились на колени. Роботы вершили правосудие прямо на месте: передали пистолет своему лидеру, а дальше — два контрольных в лоб. Ни суда, ни приговора. Казнь. На их месте мог оказаться абсолютно любой из отдела.
Гэвин раз за разом отсматривал записи с дронов и нагрудных камер, видел их убийство со всех возможных ракурсов. И последние хрипы Криса, умолявшего в микрофон пощадить и не стрелять, до сих пор звенят в ушах, стоит лишь остаться в полной тишине, как сейчас. А ведь прошёл целый год.
Хорошие копы погибали один за другим. Одни выезжали по наводке и навсегда оставались в зданиях, захваченных девиантами. Другие заживо сгорали в патрульных тачках, протараненных пластиковыми смертниками. Кого-то так и не нашли — остался лишь втоптанный в грязь жетон да обрывок униформы, прилипший к окровавленной ржавой арматуре. А кто-то, вроде Хэнка, просто сдался.
Андерсон был упрямым, порой грубым, но искренним мужиком с душой нараспашку. На его долю выпало слишком много дерьма, однако казалось, что лейтенант почти справился, почти вытащил себя за шкирку из беспробудного запоя после смерти сына. А потом он просто заперся дома, сжимая в одной руке бутылку, а в другой — табельный ствол, и больше не поднялся из-за стола.
Гэвин узнал об этом далеко не сразу. Но когда узнал — не удивился.
Многие просто оставили службу. Сначала держались, пытаясь, как и сам Рид, вцепиться в работу до полного изнеможения, чтобы нащупать хоть какую-то иллюзию стабильности. Но затем начали складывать значки. Друг за другом, не сговариваясь. Их никто не осуждал, уход не считался ни слабостью, ни трусостью, ни предательством. Это был осознанный выбор. Точно такой же, как решение остаться, а может, и куда более мужественный. Рид вот так и не решился.
Одним из первых уходил Коллинз, неизменно приносивший в участок горячие пончики и всегда умевший подобрать нужные слова, если у кого-нибудь сдавали нервы от перенапряжения. В тот день он привычно заглянул на кухню с картонной коробкой в руках, но на этот раз — исключительно для того, чтобы попрощаться. Бен долго молчал, неловко переминаясь с ноги на ногу и пряча ладони в карманы.
Было видно, насколько тяжело ему далось это решение. Опустив взгляд, он тихо признался, что больше так не может, а затем посмотрел на парней — тех, кто рисковал не вернуться из следующего же патруля, — и попросил прощения. В этом «мне жаль» сквозило столько стыда, что Гэвин порывался шагнуть навстречу, похлопать здоровяка по спине и сказать, что тот всё сделал правильно.
Но так и не смог себя заставить. Лишь кивнул, безразлично дёрнув плечом, и отвернулся.
И Бен ушёл.
Потом была Тина — одна из немногих в отделе, с кем он ладил. Она обладала чертовски острым умом и всегда видела на шаг дальше остальных. Именно эта проницательность заставила её уйти вовремя. Получив официальное предписание о немедленной утилизации её домашнего PL600, Чэн не стала дожидаться, пока к ней заявятся военные: собственноручно отвезла машину на полигон и первым же рейсом улетела в Ванкувер к родственникам, прекрасно осознавая, какой хаос вот-вот захлестнёт полицейское управление.
После этого они созванивались всего пару раз. Она неплохо устроилась в какой-то благотворительной организации, но вдаваться в подробности не стала, отмахнувшись, что всё это слишком скучно. Как бы Гэвин ни пытался её разговорить, так ничего и не добился, а вскоре они и вовсе потеряли связь.
Пирсон уехала к матери на юг — в тихий провинциальный городок, пахнущий яблоневыми садами и свежими опилками, куда, судя по всему, ещё не успел добраться ни один андроид. Браун ушёл в ночь, так и не решившись попрощаться: просто содрал с дверцы шкафчика именную табличку, бросил значок на стол Фаулера — и бесследно исчез.
Ряды копов стремительно редели, а нагрузка, ложащаяся на плечи оставшихся, пропорционально росла.
Но больнее всего далась потеря Аллена, всегда стоявшего за Гэвина горой, даже когда детектив оказывался кругом неправ. Он был настоящим другом, которого Рид, по собственному твёрдому убеждению, совершенно не заслуживал.
Каждую ночь, стоило закрыть глаза, он снова оказывался на кладбище: слышал залпы, уходящие в небо, — торжественные, холостые, заставляющие сердце болезненно сжиматься. А затем наваливалась такая тишина, от которой хотелось зажать уши. Он до сих пор видел перед собой эту аллею. Вереницу гробов и полотнища американских флагов, хлопающих на ледяном ветру.
Их убила не просто революция. Их убил тот, кто должен был эту революцию остановить.
Коннор. Прокладывая путь к своей цели, он без пощады расстрелял на крыше весь отряд Аллена, не дав бойцам даже прицелиться. Хладнокровно выкосил тех самых парней, которых Гэвин знал по именам и шрамам, по тому, как они матерились, как держали и автомат, и кружку с пивом. Их уничтожил охотник на андроидов — тот, чьи руки по локоть оказались в красной крови.
Гэвин крепко зажмурился. Пальцы продолжали скрести костяшки — до тех пор, пока сердце не забилось чаще от знакомой боли. Под плотным одеялом «Прозака» всё ещё трепыхалось что-то живое: ярость, вина, обида и тоска — всё сразу, перемешанное и задавленное. Он не знал, чего боялся больше: того, что однажды всё это вырвется и он убьёт себя собственными руками, — или того, что не вырвется никогда и он больше ничего не почувствует.
В комнате отдыха кто-то включил телевизор.
«…президент одобрила расширение протокола утилизации несертифицированных единиц…» — раздался щелчок пульта.
«…По данным опросов, уровень доверия к неорганическим формам жизни достиг исторического минимума…» — ещё один щелчок.
«…зимние штормы продолжают нарушать логистику по северному побережью, особенно в зоне архипелага…»
Последняя сводка заставила детектива скривить губы, послужив напоминанием о том, что ждало впереди. Он опустил взгляд на скамейку, где лежала красная полупрозрачная папка. Сквозь мутный пластик проступали буквы: «Особая зона наблюдения. Полигон 3».
Ниже — блок, набранный строгим шрифтом:
«Временный перевод. Смена: 4 месяца.
Категория назначения: C/IS (изоляционно-стратегическая).
Уровень допуска: 0-5.
Компенсация: без надбавок.
Возможность пересмотра — отсутствует».
Рид до последнего откладывал этот момент, но в конце концов заставил себя взять папку. Разодранная кожа натянулась, отозвавшись жалящей вспышкой, приводящей в чувство. Вытащив бумаги, он уставился на заголовок первой страницы:
«Распоряжение № DPD/INT-943/С-3. Отдел внутреннего распределения кадров»
«Настоящим подтверждается временное назначение Г. Рида, сотрудника ДПД (DPD-072/413), ранее числившегося в штате оперативного подразделения, в состав охранной службы при Объекте наблюдения и защиты № 3 (категория: изолированный стратегический объект, уровень секретности 4).
Местоположение: Атту, Алеутская гряда.
Условия: смена 4 месяца.
Уровень допуска: 0-5.
Компенсация: отсутствует. Возможность пересмотра: отсутствует. Право на досрочное прекращение по личной инициативе: отсутствует.
Основание: дисциплинарный инцидент; нарушение протоколов взаимодействия с гражданским лицом; дисциплинарное дело № 312-C; заключение службы психологического надзора (см. приложение).
Назначение утверждено капитаном департамента — Д. Фаулером. Обжалованию не подлежит.»
Ниже тянулся ряд подписей и всевозможных печатей.
Гэвин должен был взбеситься: крушить кулаками шкафчики, пережившие уже не одну такую сцену, истошно орать до рвущихся связок. Но он ничего не чувствовал, кроме шороха крови в ушах.
Таблетки глушили всё: мысли, эмоции, даже слёзы. Он буквально ощущал, как они застревают болезненным спазмом между диафрагмой и глоткой, так и не добираясь до глаз.
Стоило один раз серьёзно оступиться, и система, на которую он угробил столько лет, не стала его сразу судить — но даже пальцем не пошевелила, чтобы попытаться спасти.
Фаулер не мог даже посмотреть ему в глаза. Когда полтора часа назад они сидели в тускло освещённом «аквариуме», тот нервно крутил в пальцах ручку и говорил неестественно тихо и мягко — именно таким тоном обычно сообщают терминальный диагноз, оставляющий пациенту от силы пару месяцев жизни: «Ты же сам всё понимаешь, Рид. Так будет лучше. Это… реальный шанс. Прийти в себя. Избежать трибунала. Просто побудь там, отсидись немного. Четыре месяца — вообще ни о чём. Я с таким трудом выбил для тебя это место… ещё спасибо мне скажешь».
Гэвин тогда безразлично пожал плечами и расписался. В тот момент он ещё ни хрена не понимал, наивно полагая, что ему и впрямь пытаются помочь, и совершенно не осознавая, с каким хладнокровием его вышвыривают за борт. Озарение накрыло позже — когда он разложил перед собой документы, дочитал до строчки о «временном переводе на стратегический изолированный объект» и наткнулся на три коротких слова: «Аляска. Полигон № 3. Атту».
Вот тогда-то всё и встало на свои места. Никто не собирался вытаскивать его из этого дерьма. Его просто списали и убрали с глаз долой.
Рид прекрасно знал, что это за место. Туда свозили деактивированных андроидов со всего Мичигана. Материковые центры утилизации давно захлёбывались — очереди на уничтожение были расписаны на годы вперёд. Вот тогда-то наверху и вспомнили про бывшие военные базы на островах. Пластиковые корпуса сбрасывали с грузовых вертолётов прямиком в вырытые котлованы, как строительный мусор, консервируя всё это в вечной мерзлоте, дожидаясь, пока не освободятся промышленные печи и прессы, чтобы позже вывозить и пускать в расход целыми партиями.
И теперь он должен торчать на одном из таких режимных объектов. Сидеть в тесной конуре наедине с собственными демонами, «охранять» какую-то бесполезную вышку и следить за ежедневным обновлением какого-то сигнала.
Ни единой живой души на тысячи миль вокруг. Ни поддержки. Ни долбаной обратной связи.
Рид не отрицал своей вины. Понимал, что сорвался. Совершил дисциплинарное нарушение: неправомерно пустил в ход табельное оружие, выстрелив в гражданского. Но уж лучше бы его судили по закону, чем поступали вот так — цинично подсовывали сомнительную подачку под видом спасительного «шанса» и ждали благодарности.
Полосу света из коридора неожиданно перекрыла грузная фигура. Гэвин не пошевелился — узнал, кто это. По характерному скрипу подошв, по короткой заминке и тяжёлому вздоху того, кто совершенно не хотел здесь находиться, но всё-таки пришёл попрощаться.
Фаулер наверняка втайне надеялся, что он поднимет голову и хоть немного облегчит ему задачу. Но Рид так и остался сидеть неподвижно: сгорбившись и уперев локти в колени, он упрямо сверлил взглядом пол. Капитан медленно прошёл вперёд и опустился на скамейку напротив.
— Хорошо, что ты ещё не ушёл. Мне звонили, — негромко начал он. — Велели передать, чтобы ты был готов к утру. Вылет в шесть, к полудню будете на точке. На месте тебе всё покажут и объяснят, инженер — мировой мужик. Работёнка, говорят, непыльная.
Гэвин не ответил. Пустой взгляд прикипел к кафелю под ногами, бессмысленно скользя по грязным стыкам между плитками.
— Там собачий холод, — неловко продолжал капитан. — Настоятельно советовали брать самые тёплые вещи: зимние куртки, перчатки, термобельё. И захвати что-нибудь, чтобы было чем заняться… книги там, плеер. Только скачай заранее, связи там нет от слова совсем. Глушилка режет всё, даже спутники. Будешь как в космосе.
Не получив никакой реакции, Фаулер нервно прокашлялся и поёрзал, сильнее сжав в руках телефон.
— Табельное сдал?
— Да.
Повисла тишина. Выдержав затянувшуюся паузу, Рид наконец поднял глаза:
— И что мне там делать без ствола? Отбиваться от полярных медведей книгами?
— Там не от кого отбиваться, — покачал головой капитан. — На острове… никого не осталось. Территория зачищена военными.
Гэвин ухмыльнулся беззвучным «вот как».
— Время пролетит незаметно, — пробормотал Фаулер. — По прибытии тебе выдадут все инструкции. На объекте абсолютно безопасно, будешь просто временно поддерживать порядок. Насколько я знаю, вся работа сводится к тому, чтобы раз в сутки дёргать какой-то рычаг на радиовышке.
Рид посмотрел на свои ногти, под которые забилась кровь.
— Порядок, — мрачно повторил он. — На острове, заваленном дохлыми машинами, где даже сраные птицы не летают. Ладно, откручу какой-нибудь жестянке башку — будем обсуждать с ней погоду. «Уилсоном» называть не стану, из уважения к покойному офицеру, но над именем «Джефф» подумаю. Не икайте тут, капитан.
Фаулер обречённо опустил голову.
Гэвин понимал, что ведёт себя как последний мудак. Скорее всего, капитан и впрямь сделал всё, что мог: задействовал связи, надавил на нужных людей и выторговал эту возможность. Всё ради того, чтобы последнего детектива из старого состава не отдали под трибунал, не упекли в психушку или сразу в тюрьму, где пришлось бы годами гнить бок о бок с ублюдками, которых Рид сам когда-то укладывал мордой в асфальт.
Вероятно, этот курорт на краю географии оказался наилучшим из всех дерьмовых исходов. Он отдавал себе в этом отчёт, но просто не мог сдержаться. Наверняка Джеффу стало бы куда проще, если бы он пронёсся по раздевалке, как торнадо, с грохотом переворачивая скамейки и срывая дверцы с петель. Это было бы привычнее, чем с тяжёлым сердцем наблюдать за таким овощем, сцеживающим через силу свой фирменный яд.
Рид поднялся.
— Спасибо за путёвку и неоплачиваемый отпуск, шеф.
Развернувшись, он зашагал к дверям — мимо скамейки, где когда-то хохотал до слёз над очередной байкой Коллинза, мимо призраков боевых товарищей, намертво въевшихся в память. Вся эта жизнь осталась позади.
Покидая раздевалку, Гэвин спиной чувствовал провожающий взгляд капитана. Фаулер тоже потерял в этой бойне абсолютно всех. А сегодня — лишился и его.